Учиться в России!
Регистрация »» // Логин:  пароль:

Федеральный правовой портал (v.3.2)
ПОИСК
+ подробный поиск
Подняться выше » Главная/Все документы/

Источник: Электронный каталог отраслевого отдела по направлению «Юриспруденция»
(библиотеки юридического факультета) Научной библиотеки им. М. Горького СПбГУ


Краткий очерк германского национал-социалистического права (1933-1939) /


Д. А. Кошелев.

Кошелев, Д. А.
2004

Полный текст документа:

Глава 1. ОБЩАЯ ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ И ИСТОРИКО-ПРАВОВАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ПРОБЛЕМЫ

По праву заслужившее звание самого неспокойного, противоречивого и кровавого периода человеческой истории, XX столетие вскормило сразу три диктатуры – русский большевизм (1917), итальянский фашизм (1922) и германский национал-социализм (1933). Всех их объединяет единая причина возникновения – первая мировая война, сулившая всем противоборствующим сторонам быстрое и выгодное для каждой из них решение большинства накопившихся к началу века геополитических, социальных, экономических, духовно-культурных и межнациональных проблем, обострившихся к началу века. В деле переустройства мира и преодоления внутренних трудностей, имевшихся в большей или меньшей степени у каждой европейской державы, за счет войны с внешним противником, выстрелы в Сараево стали своеобразным подарком судьбы: удобный внешнеполитический повод, да еще и связанный с убийством члена одной из правящих европейских династий, два сформировавшихся крупных и относительно стабильных военно-политических блока стран, имевших свои интересы и амбиции.

По прошествии почти ста лет с начала первого глобального военного потрясения с определенной степенью уверенности можно говорить, что эта война не имела своих победителей: пали три крупнейшие в Европе монархии: русская, австро-венгерская и германская; Великобритания и Франция вышли из войны крайне истощенными, обремененными солидными внешними долгами, территориальные приобретения принесли, как выяснилось позже, больше проблем, нежели выгод; народы воевавших государств оказались на грани нищеты; людские мировоззрения и идеалы ломались, словно первый лед, который уже никогда нельзя было собрать воедино или склеить заново. Все без исключения страны-участницы принесли в жертву военному Молоху огромные человеческие жертвы, истощили свои материально-технические ресурсы, но не избавились ни от одной из проблем, благополучное решение которых они ожидали увидеть на штыках своих солдат, так до конца и не осознавших, за какие именно и, главное, за чьи «высшие цели» они отдавали свои жизни.

Таким образом, наступление эпохи политической крайности нельзя считать случайным историческим событием: ее появление было предрешено задолго до своего наступления и было совершенно неизбежно.

Сам по себе германский национал-социализм породил такое количество нерешенных вопросов и даже мистических загадок, ответы на многие из которых не найдены по сей день и вообще вряд ли когда-нибудь будут обнаружены. Германисты не только не могут окончательно определиться с самим понятием этого феномена, его корнями и движущими силами, но расходятся даже в его названии. К примеру, ряд авторов, преимущественно советских, называют германский нацизм «национал-социалистским», а его идеологию – «национал-социалистской», с чем нельзя согласиться. Не вдаваясь далеко в нюансы филологии, отметим, что, по всей вероятности, данный подход был вызван поставленной перед советской наукой стратегической задачей любыми способами отграничить собственный, и потому «истинный», социализм от германского «эрзацсоциализма», стереть между ними все внешние сходства, вплоть до общих ключевых слов в названиях государственных партий. В процессе поиска и подбора таких обоснований окончательно оформилась традиция, по которой происходила автоматическая замена прилагательного «социалистический (ая)» прилагательным «социалистский (ая)» применительно к большинству работ по истории германского национал-социализма.

Мы не считаем необходимым следовать советской терминологии и будем пользоваться в настоящей работе термином «национал-социалистический», который верен как в лексическом, так и в стилистическом отношениях и не направлен на какое бы то ни было искажение природы изучаемого явления.

Интерес к изучению германского нацизма в различных его проявлениях и формах за три последних десятилетия значительно возрос. Нетрудно предположить, что причины этого лежат, прежде всего, в сфере политики. С одной стороны, требуют ответа все еще многочисленные вопросы о причинах возникновения национал-социализма, его исторических, политических, экономических, правовых и духовно-культурных формах, заинтересованных в нем общественных слоях и противостоящих ему силах. С другой стороны, необходимость в обстоятельном научном исследовании германской консервативной революции  и деятельности НСДАП существует еще и в силу того, что в России, Европе и мире по сей день возникают и успешно функционируют неонацистские и расистские группировки и движения, пользующиеся популярностью у подростков, молодежи, а также довольно значительной части населения, враждебно настроенной к иностранцам. Неонацисты и националисты  активно участвуют в парламентских и президентских выборах, результаты которых, пусть, непризнанные или наспех аннулированные по надуманным, подчас, предлогам, заставляют признать тот факт, что в последние два десятка лет праворадикальные настроения в Старом свете, как никогда после второй мировой войны, широко распространены и популярны; подчас неонацисты ассоциируются в глазах обывателей с единственным эффективным заслоном неконтролируемому потоку беженцев и нелегалов. В данном контексте мы, в первую очередь, имеем в виду парламентские выборы в ряде Европейских стран (Австрия, Голландия и др.) и неожиданную для многих аналитиков победу крайне правых партий и движений, а также последние президентские выборы во Франции, когда во второй тур выборов вышли президент Ж. Ширак и лидер ультра-правых Ж.-М. Лепен, получивший массовую поддержку населения, используя его недовольство беженцами и вынужденными переселенцами из североафриканских и восточноевропейских стран, служащими фактором ухудшения криминогенной  и демографической обстановки, а также лишающими французов рабочих мест и, соответственно, средств к существованию. 

Отдельные дискриминационные положения и нормы, присущие германскому национал-социализму, находят свое непосредственное воплощение в национальных правовых системах некоторых европейских государств. Вдвойне печально, что подобные примеры можно найти среди государств, некогда входивших в Советский Союз, страну, освободившую Европу и мир от нацистского господства, – это страны Балтии: Литва, Эстония и, в особенности, Латвийская республика, законодательство которых на настоящий момент, по нашему мнению, можно охарактеризовать как откровенно дискриминационное по отношению к некоренному русскоязычному населению, составляющему чуть ли не половину всех жителей. Так, в частности в некоторых нормативных правовых актах Латвии термин «гражданство» используется в целях определения национальности лица: в официальных английских переводах законодательства термин «национальность» иногда используется в скобках вместе с термином «гражданство». Например, официальный английский перевод статьи 1 Закона Латвийской республики «О гражданстве» (1994) звучит следующим образом: «Иностранец – это лицо, имеющее гражданство (национальность) другого государства; апатрид – это лицо, не имеющее гражданства (национальности)» (1).

Смысл приведенной нормы поразительно схож с некоторыми «шедеврами» национал-социалистического законодательства. К примеру, пункт 1 статьи 2 Закона «О гражданстве» от 15 сентября 1935г. сообразовывал наличие у соискателя «немецкой или близкой ей крови» (2). Иными словами, подтверждение принадлежности к германской нации подразумевало приобретение гражданства рейха и сопутствующей ему гражданско-правовой дееспособности. В свою очередь поправка к этому Закону навсегда закрыла для евреев возможность обретения германского гражданства  и занятия любых общественных должностей. По всему видится, что на роль евреев руководители стран Балтии «назначили» русских. 

Становится все более очевидным, что эта порочная законотворческая практика не есть всего лишь «мимолетное» увлечение подростковых по своему возрасту прибалтийских государственностей, освободившихся, наконец, от «бесчеловечного оккупационного режима большевистских варваров». Можно констатировать наличие явно прослеживаемой государственной русофобской линии с использованием правотворческих рычагов в бывших советских республиках (не только балтийского региона), направленной на выдавливание русскоязычного населения за пределы республик, попытки создания национально однородных общностей: судебному преследованию регулярно подвергаются бывшие бойцы регулярных частей Красной Армии, члены местного сопротивления, которые обвиняются, ни много, ни мало, в преднамеренных убийствах, грабежах и даже государственной измене (!); воздвигаются памятники легионерам СС, «героически павшим» в боях с «евреями и коммунистами»; местными властями раздаются разрешения на проведение манифестаций и шествий членов неонацистских, большей частью русофобских группировок… Всячески культивируется ненависть молодежи к России и русским через умышленное грубое искажение исторических событий в школьных и вузовских учебниках и пособиях. Все это недвусмысленно  свидетельствует о поддержке слабыми, марионеточными, мыслящими лишь североамериканскими «демократическими» категориями прибалтийскими странами признанных преступными теории и практики германского нацизма.

Для нас также не будет шоком, если однажды новоявленные латышские (или иные) борцы с терроризмом и экстремизмом под эгидой НАТО додумаются до выделения латышей в совершенно особую «расу», занимающую какое-нибудь «привилегированное» положение в расовом составе Земли и  имеющую в своем активе совершенно неожиданные успехи во всемирных науке и культуре. 

Настораживает и то обстоятельство, что указанные «инциденты» ни коим образом не воспрепятствовали процессу вступления этих государств в Европейский Союз и НАТО и не способствовали их исключению из международных организаций, ставящих, между прочим, своей основной целью обеспечение мирного сосуществования государств, недопущение развязывания агрессивных войн, дискриминации населения по расовому, национальному, религиозному или иному признакам. В данном контексте нам не хотелось бы апеллировать лишь к Ее величеству Истории, которая, в конце концов, «всех рассудит и расставит вещи по своим местам»: для успешного решения этой острейшей проблемы Россия располагает набором самых разнообразных и довольно действенных инструментов и мер для пресечения и недопущения в будущем  дискриминации своих соотечественников, волею судьбы оказавшихся за ее нынешними границами. Однако до настоящего времени она действует в этом направлении крайне нерешительно и непоследовательно, ограничиваясь лишь популистскими заявлениями государственных деятелей и безрезультатными обращениями в европейские и международные межправительственные организации. Быть может, именно здесь нашему государству следует брать пример с «идеала вселенской демократии», который для защиты своих граждан уже заявил на весь мир о своей готовности использовать, в первую очередь, вооруженные силы, а затем, возможно, и дипломатические средства. 

Как назвать ситуацию, когда Закон, неукоснительное соблюдение прав и свобод человека и гражданина, провозглашенные и признанные мировым сообществом как высший идеал и объект правовой охраны со стороны национальных правовых систем и международного права, занимают второстепенное место и играют подчиненную, унизительную роль, оправдывая фашиствующие режимы, как не юридический фашизм? Этот, принципиально новый вид экстремизма имеет в современном мире чрезвычайно широкое распространение и с успехом используется отнюдь не только государствами, отнесенными США к пресловутой «оси зла» и лишенными ими места в системе международных отношений, но и рядом  «цивилизованных» государств, что в очередной раз подтверждает фальшивый, декларативный характер проводимой ими миротворческой политики.

Изучение теории и современной практики юридического фашизма имеет высокую научную и общественную значимость. Однако, учитывая то обстоятельство, что данная проблематика имеет опосредованное отношение к предмету и цели настоящего исследования, подробно останавливаться на ней мы не будем.  

Науке известно множество подходов к определению природы национал-социализма, выявлению и анализу причин его зарождения, в связи с чем высказывались самые различные точки зрения: в концентрированном виде нацизм состоит лишь из национализма и биологизированного расизма (3), обусловлен особенностями политического и социально-экономического развития Германии (прежде всего, мы имеем в виду затянувшийся процесс государствообразования у немцев и вытекающее из этого уязвленное национальное самолюбие) (4), являет собой движение «радикальной мелкой буржуазии» (5), рассматривается через призму так называемой «исключительной вины Гитлера» (6) или лишь выступает как реакция на марксизм и грядущую большевизацию европейского континента (7), в связи с чем легко можно прийти к выводу о том, что Гитлер и его национал-социализм оказали Европе и, возможно, всему западному миру, огромную «услугу» и предотвратили ее возможную гибель от надвигавшейся красной угрозы. 

Большая работа проделана не только в исторической, но и в политологической характеристике гитлеровского режима, расценивающегося в научной литературе исключительно как тоталитарный (8) в связи с выделением у него трех (с некоторыми вариациями) характерных взаимообусловленных и взаимосвязанных признаков. А. С. Васильев отмечает следующие принципиальные черты нацизма: абсолютная власть, то есть, полное господство идеологической и социально-политической системы над человеком и обществом, мощная, систематическая и целенаправленная индокринация с использованием всех средств массовой информации, а также полное презрение к человеку, называемое им принципом аморальности (9); Б. С. Орлов относит к признакам, характерным для тоталитарного режима, помимо строго иерархической вертикальной системы управления, увенчанной фигурой вождя, и монопольного существования единственной идеологии, еще и «наличие харизматического лидера, демонстрирующего собой и своими поступками правильность избранной цели и способа продвижения к ней» (10); Л. В. Поляков предлагает провести различия между «тотальностью» (или по-русски – целостностью), под которой он понимает обязательное качество «всех традиционных, архаичных общественных систем», и собственно «тоталитарностью», связанной с «тотальностью» тем, что каждый индивид, вовлеченный в это общество, «переживает свою тотальность», то есть, свою принадлежность к этому режиму, которая предстает перед ним как вполне «естественное состояние», невзирая на кажущееся современному человеку «чудовищное насилие» над личностью и обществом (11); наконец, А. Липкин пишет, что основной и единственной спецификой тоталитаризма является крайне высокая степень идеологизации, в связи с чем преодоление тоталитаризма возможно лишь посредством деидеологизации или, во всяком случае, демоноидеологизации) всех сфер общественной жизни (12). 

Признавая за указанными мнениями бесспорное право на существование, мы считаем, что при рассмотрении правовой системы любого диктаторского государства, будь то национал-социалистическая Германия, советская Россия или фашистская Италия, и критически воспринимая их оценку как тоталитарных, не следует забывать, что при такой постановке вопроса в строго теоретическом отношении совершенно необходимо научно доказать постоянное присутствие в нем абсолютного и, что немаловажно, эффективного контроля над всеми без исключения сферами личной и общественной жизни. Однако совершенно очевидно, что, каким бы могущественным  и всепроникающим ни была та или иная диктатура, она не в состоянии осуществлять этот тотальный контроль, так как оно, так или иначе, она связывается с формально закрепленными правовыми нормами, которые, и здесь мы согласимся с В. А. Шапинским, «…как и всякая рациональная система знаков, никогда не охватывают всего многообразия общественных проявлений» (13).

Таким образом, дальнейшее использование в характеристиках европейских диктатур ставшего чрезвычайно известным термина Б. Муссолини «тоталитаризм» представляется не совсем понятным и требует необходимой корректировки.

Если же подойти к данной проблеме с другой стороны, то назвать нацистское государство тоталитарным все-таки можно, если в основу такого утверждения положить никем не отрицаемые факты массового пренебрежения судами, как общей юрисдикции, так и специальными, формальным правом при вынесении приговоров и принятии решений, произвольного толкования норм закона исходя из обеспечения пресловутой «национал-социалистической законности», нелимитированного применения аналогии закона, наконец, придания частному мнению фюрера по тем или иным вопросам статуса правового принципа и правовой нормы.

Это подтверждает, что правовое регулирование не следует рассматривать в качестве инструмента, посредством которого достигается тотальный контроль над обществом и отдельной личностью, однако его вполне можно обеспечить, используя такие рычаги воздействия, назначение которых состоит в обеспечении контроля над всем обществом, но фактически через его уничтожение как сложной социальной системы и стирание присущих ему межличностных и групповых связей. К ним относятся, к примеру, идеологическая платформа, «национальная традиция», мессианство или богоизбранность, массированная пропаганда, обожествленная фигура вождя и т.п.

При исследовании генезиса и развития национал-социалистического права и в целях достижения максимально значимых в научном отношении результатов совершенно необходимым представляется отдельное изучение влияния идеологической среды Германии на формирование ее права в силу того обстоятельства, что только такой среде свойственно в наиболее общем виде включать в себя интересы, которые выкристаллизовываются на уровне коллективов людей, образующихся по их принадлежности к определенным группам и слоям общества, национальным и, что характерно для нацизма, «расовым» общностям. Не обращаясь к этим интересам, а также к возникающим на их основе концепциям, идеалам, воле, поведению людей, нельзя понять социальную обусловленность норм законов, которые вырабатывались именно на этом макросоциальном уровне и цель которых состояла в том, чтобы направлять поведение людей так, как того требовало национал-социалистическое мировоззрение.

            Руководствуясь этим, рассмотрение законообразующих факторов следует проводить именно на уровне макросоциальных структур, поскольку лишь такой анализ может дать относительно полное представление о том, как нацистский законодатель, осуществляя правовое регулирование различных видов общественных отношений, сопоставляет и сравнивает проявляющиеся в этих отношениях специфические интересы с «высшими» партийно-государственными и общественными приоритетами, уже изначально поставленными на недосягаемую, по отношению к другим, высоту.

Главный вопрос, возникающий уже вначале проведения исследования нормативных правовых актов Германии, принятых в 1933-1939 гг., состоит в следующем: можно ли утверждать, что нацизму в целом удалось выработать собственное право и выстроить правовую систему, или же та совокупность актов национал-социалистического законотворчества, которую мы будем подвергать научному рассмотрению в настоящей работе, и те методы и принципы правового регулирования общественных отношений, которые практиковались нацистами, не подпадают под научное определение права?

Безусловно, это сложный вопрос. Ответ на него мы попытаемся найти, апеллируя к современным теоретическим трактовкам права. Итак, в самом общем виде право можно охарактеризовать как систему общеобязательных формально определенных юридических норм, установленных и обеспеченных государством и направленных на урегулирование общественных отношений. Сформулированные в приведенном определении его обязательные признаки, а именно: а)  системность, общеобязательность и формальное закрепление правовых норм; б) их обеспеченность (непосредственная разработка или формальное признание) государством; в) направленность (назначение) правовых норм на регулирование общественных отношений дают основание полагать, что феномен нацистского права объективно существует, а правовая система гитлеризма вполне удовлетворяет указанным выше требованиям. Такие признаки, как общеобязательность, формальное закрепление правовых норм и их обеспеченность государством, не нуждаются в дополнительном обосновании и явно прослеживаются в нормативных правовых актах третьего рейха и мероприятиях по их реализации.

Истоки нацистской правовой концепции находятся в национал-социалистическом учении и мировоззрении руководителя НСДАП. При всем разнообразии взглядов на личность, внутренний мир и результаты государственной деятельности Гитлера, его все же представляется возможным охарактеризовать как адекватного, решительного и агрессивного политического деятеля. По большому счету, он никогда не был конформистом; ему не было присуще какое бы то ни было отступление от осуществления ранее намеченных планов, кроме, по крайней мере, двух случаев, сыгравших в его жизни и политической карьере роковую роль. Это бесславный провал «пивного путча», после которого он стал «национальным мучеником», угодив в ландсбергскую крепость, и уже там приняв решение использовать в своей дальнейшей борьбе за политическую власть в Германии исключительно легальные, правовые методы, и, пожалуй, период с 1942 по 1943 год, когда вследствие обострения ряда болезней в нем стали с невероятной быстротой прогрессировать фанатичное упрямство, болезненные мнительность и подозрительность по отношению к своим ближайшим партийным соратникам и генералитету, агрессивность и замкнутость (Мазер).

Вне зависимости от времени принятия того или иного решения, все его действия носили характер чрезвычайных. Это распространялось, в том числе, и на формирование и апробирование новых методов регулирования общественных отношений через выработку системы национал-социалистического законодательства.

Выстраивание нацистских законов, постановлений и декретов в хронологическом или тематическом порядке, а также их рассмотрение в тесной связи с учением национал-социализма и практикой НСДАП позволяют сделать ряд общих замечаний.

Само по себе возникновение нацистского права не связано ни со сложившимися к 1933 г. в Германии общественными отношениями, ни с  разнообразными социальными связями, ни с необходимостью обеспечения полноты и точности выявления и учета факторов, отражавших социальные и  личностные потребности в правовой регламентации. Все это недвусмысленно свидетельствует об отсутствии в гитлеровской Германии четкой объективной взаимосвязи между правом и реальной действительностью, вторичности экономических и (или) иных материальных общественных отношений  по отношению к ставшей государственной партийной идеологии.

В литературе высказывается мнение, что нормативное правовое воздействие на существующие общественные отношения имеет, как минимум, два предела правового регулирования: верхний и нижний. Верхний предел правового регулирования общественных отношений представляет собой своеобразную границу, за которой отношения, находящиеся вне досягаемости средств правового воздействия, регулируются неправовыми по своему характеру формами (например, посредством влияния природных факторов, закономерностей общественного развития, уровня развития экономики, моральных императивов и др.).     Нижний предел, или объективно существующая необходимость правового вмешательства, определяется исходя из степени важности для государства, общества и человека тех или иных социальных отношений, причем данный предел выражается наименее устойчивым образом.    

Применительно к нормативной правовой базе гитлеризма данная конструкция неприменима. Как таковых, пределов правового регулирования нацизм никогда не признавал (как не признавал и иных пределов в регулировании общественных отношений – политических, экономических, моральных, религиозных и др.): универсальным регулятором являлось не право, которому была отведена второстепенная и подчиненная роль, но национал-социалистическая идеология, которую следует рассматривать как верхний предел жесткого императивного регулирования общественных отношений.

Закон занимал промежуточное место между германским обществом и гитлеровским учением. По своей сути, он служил лишь формально-юридическим закреплением уже свершившегося перевода германского общества на рельсы нацизма. Нижней границы правового регулирования не существовало вовсе: степень важности тех или иных социальных отношений для государства, общества и личности и соответствующие приоритеты  определялась исключительно «сверху» и редко сообразовывалась с реальной действительностью, объективно существовавшими публичными потребностями. Насквозь пронзая общество и вторгаясь в традиционно частные отношения, не терпящие какого-либо одностороннего воздействия извне, нацизм с самого начала свой деятельности в германском политическом пространстве отмежевался от идеи построения правового государства в буквальном смысле; его первейшей целью стало раскачивание корабля государственной власти и разрушение основ республиканской государственности, закрепленных Веймарской конституцией, отвергаемых и ненавидимых, думается, абсолютным большинством германских политических партий.

Характеризуя в целом правотворческую функцию национал-социалистического государства, обратим внимание на то, что она представляет собой лишь часть глобальных преобразовательных процессов, инициированных Гитлером. Акты нацистского законотворчества стали способом перевода постулатов нацизма, отрицавшего объективные законы общественного развития, на язык правовых предписаний.

 Германское право в 1933-1939 гг. и составляющие его отрасли, как уже отмечалось выше, обладают особым источником, находящимся вне объективного права, и выражающимся в гитлеровском видении общественной ценности Закона. Оно, будучи внешним, по отношению к государственной правотворческой деятельности фактором, соответствующим образом ориентировало процесс правового регулирования, ограничивая, при этом, деятельность законодателя, являвшегося, что не было редкостью, и непосредственным исполнителем принятых им же норм, жесткими идеологическими рамками и придавая ей бессистемный и произвольный характер. В силу этого обстоятельства правотворчество в гитлеровской Германии отнюдь не следует расценивать как начальное звено механизма правового регулирования.

Более того, нельзя не учитывать всех характерных для бытия человека в условиях политической диктатуры особенностей, свойств, связей, их взаимодействия во времени и пространстве. Вектор национал-социализма как идеологии направлялся, в первую очередь, на коренное изменение мироощущения каждого немца, его места и роли в масштабах не только германского государства, но и всей Европы и мира.

Все без исключения правовые акты третьего рейха лишены необходимого сочетания нормативной стабильности и общественной универсальности,  они подчеркнуто чрезвычайны по своему характеру: тот или иной закон, декрет или постановление первоначально принимались на сравнительно недолгий срок. Затем, при его неоднократном продлении под воздействием «постоянно нарастающей угрозы» со стороны «природных врагов» Германии – евреев и большевиков – правовая чрезвычайность постепенно приобрела характер постоянного явления, причем такое положение вещей характерно не только для правовой жизни общества.

Таким образом, назрела необходимость сформулировать комплексное определение правотворческой деятельности нацистского государства. На наш взгляд, под этим термином необходимо понимать деятельность органов партийно-государственной власти Германии и лично А. Гитлера по выражению в формальном законе положений о переустройстве германских государства и общества основных положений национал-социалистической идеологии, а также личных убеждений (мнений) фюрера, путем выработки новых правовых норм, соответствующей корректировки либо отмены ранее действовавших норм, входивших в противоречие с государственной идеологией.

Роль мироощущения фюрера в государственном законотворческом процессе невозможно недооценить, ибо оно образует основу самого нацистского учения. В этой связи интересно свидетельство Г. Пикера о Гитлере, который, подчеркивая собственную исключительную важность и стопроцентную правильность решений, с удовлетворением говорил, что национал-социалисты «…покончили с представлением о том, что свобода в государстве – это когда каждый может говорить все, что в голову взбредет… Стоит мне (Гитлеру – прим. автора) позвонить Лоренцу (14), и в нескольких словах высказать ему свою точку зрения, как уже на следующий день в час дня она будет опубликована в каждой немецкой газете» (15).

Нацистский законотворческий процесс отнюдь не был завершающим этапом всего процесса законообразования. Его замыкало сопоставление нормативного акта с государственной идеологией и окончательная корректура со стороны высших партийных руководителей. По большому счету, каждый нормативный акт, выходивший из-под пера национал-социалистических юристов, в практическом применении оказывался правовой фикцией, направленной лишь на легитимизацию принимаемых (или уже принятых) в одностороннем порядке решений и создание и поддержание иллюзии так называемой национал-социалистической законности и правопорядка. Этим в некоторой степени объясняется получившее широкое распространение применение принципа аналогии закона при вынесении приговоров, особенно по делам, отнесенных режимом в разряд наиболее тяжких.  

Недостаток, а зачастую, и полное отсутствие понятийной (терминологической) определенности -  характерная черта гитлеровского законодательства. В составляющих его законах нелегко обнаружить четкие формулировки и юридические конструкции и термины. Это закономерно и вполне объяснимо, ведь гитлеризм не предлагает собственных определений даже самых необходимых и ключевых для законотворчества и юриспруденции понятий ввиду созданного и поощряемого им самим забвения правовой науки, вдохновителем которого являлся, как уже отмечалось выше, сам партийный фюрер, видевший в правоведах скорее явных врагов или скрытых недругов, нежели опору. Безусловно, уровень его правовой культуры и правовых знаний крайне низок, а основы права черпались им либо из когда-либо прочитанных книг сомнительного литературного и фактологического качества, либо из собственного опыта взаимоотношений с Законом, которые почти всегда оставались натянутыми.

Отсутствие системности в национал-социалистическом праве делает его в достаточной степени ущербным: в основе его формирования лежит процесс создания правовых норм, который мы склонны характеризовать как произвольный и в высшей степени субъективный. Он не базируется на принятых и закрепленных на конституционном и текущем уровнях законодательства правилах, которые общество и государство обязаны неукоснительно соблюдать. Отступая от соблюдения принципа законности и создавая законы, заведомо неспособные в силу своей направленности и иных содержательных причин прижиться в германском обществе, противоречащие друг другу и системе общественных отношений в целом, нацизм породил крайне заидеологизированное право с ярко выраженной репрессивно-карательной и националистической направленностью, призванное лишь закрепить с формально-юридической стороны новую политическую, социально-экономическую и духовно-культурную  реальность, сформировавшуюся после 30 января 1933 г. и придать воле фюрера формально-правовую основу, обеспечив ей универсальное значение.

Присущая нацистскому законодательству бессистемность была предопределена и идеологически: природа национал-социализма как учения и политической практики (и в этом он схож с большевизмом) уже изначально не являлась созидательной, а была ориентирована достижение своих целей посредством  ведения, по сути, антигосударственной политики, направленной на свержение существовавшего строя и уничтожение основ общежития, зафиксированных в позорной Конституции 1919г. Иными словами, руководством к действию для национал-социализма был принцип: чем хуже (для страны), тем лучше (для партии). С этих позиций германская консервативная революция несла в себе довольно скромный по своей силе позитивный импульс, что закономерно отразилось на правовой культуре и правовой системе национал-социалистического государства.

Выстраивание стройной иерархии нормативных правовых актов однозначно не соответствовало концепции власти, олицетворяемой Гитлером. Цель самого существования права не была двусмысленной: оно было призвано лишь придавать формально-юридическую легитимность всем радикальным нововведениям и создавать иллюзию преемственности государственной власти, не допуская при этом широкомасштабных акций народного неповиновения и волнений в армии.     

В данной связи заслуживает внимания точка зрения профессора В. Самигуллина, в соответствии с которой право нацистской Германии, фашистской Италии, и, пожалуй, советской России, по крайней мере, в 1917-1936 гг., можно охарактеризовать как «псевдоправо», «квазиправо», оформившееся в результате деятельности партийных и подчиненных им государственных органов по выработке норм и правил, призванных формально зафиксировать установление нового общественного порядка и сообразовать правовую систему с государственной идеологией, придав последней главенствующее значение (16).

Значительное количество вопросов вплоть до настоящего времени порождает и важнейший судебный процесс в истории международного права – Нюрнбергский: можно ли его считать полностью легитимным или же преступления, совершенные во время боевых действий, не следует рассматривать в качестве таковых? Какие именно из существовавших на тот период нормативных правовых актов нарушили нацисты? И главное: не будет ли данный процесс впоследствии восприниматься исключительно как закономерный результат торжества превосходящей силы и очередное доказательство истинности давно уже ставшей крылатой фразы: «горе побежденным»?

Не ставя под сомнение справедливость и обоснованность приговоров, вынесенных в отношении каждого из представших перед международным трибуналом нацистских военных преступников и не имея целью выискивать какие бы то ни было оправдания теории и практики национал-социализма, однако выступая против царящего в послевоенных межгосударственных отношениях лицемерия и политики двойных стандартов, мы все же считаем совершенно необходимым высказать в этой связи некоторые соображения.

Представляется, что наряду с изобличением сущности германского нацизма, осуждением создания и деятельности НСДАП, СС, СД, гестапо и других организаций, созданных гитлеровским режимом для обеспечения своей гегемонии, Трибунал имел своей задачей-максимум разработать модель будущего мирного сосуществования государств, сконструировать, пусть и в самых общих формах, механизмы, посредством приведения в действие которых появится возможность ликвидировать, или, хотя бы, минимизировать военные, национальные и религиозные конфликты, могущие стать формальным поводом для начала ведения широкомасштабной агрессивной войны, которую, по мнению победителей, предлагалось расценивать как тягчайшее преступление против мира и глобальной безопасности. Не будет лишним сказать, что результаты Процесса должны были, по мнению его устроителей, стать основой для создания некоего мирского эквивалента библейским Десяти заповедям.

Разумеется, судьи, обвинители, адвокаты и другие участники Процесса были движимы исключительно благими намерениями и твердым желанием принять все необходимые меры для недопущения повторения германских событий 1933-1945 гг. Однако, все иллюзии по поводу столь необходимого межнационального согласия (или, может быть, и передышки для начала новой войны за обеспечение планетарного доминирования) исчезли уже во время судебного разбирательства, а все мирные инициативы, выдвигаемые правительствами СССР, Великобритании, Франции и США, оформились в стенографические записи, ставшие затем всего лишь документами, имеющими историко-правовую ценность, но отнюдь не практическим руководством по противодействию государственному экстремизму и милитаризму. Как только замолчали пушки противоборствующих сторон и Вторая мировая война завершилась, вынужденное «сердечное согласие» Запада и Востока, советского коммунизма и демократии англосаксонского образца, превратилось сначала во взаимное недоверие, затем в раздражение от определения величины вклада каждой стороны в дело победы над общим врагом, а впоследствии приняло форму идеологического, скрытого, а в некоторых сферах очевидного военно-политического противостояния.

К сожалению, исследуемый процесс вполне закономерен, ибо в любом межгосударственном конфликте – классическом (военном) или «холодном» - каждая сторона отстаивает, в первую очередь, собственные эгоистические интересы, обеспечение которых подчас достигается совершением тех же преступлений, за которые была публично осуждена вторично проигравшая свою войну Германия, а именно, развязывание и ведение агрессивных войн и массовое, варварское и циничное уничтожение мирного населения, но совершаемых государством, которое с чьей-то легкой руки ассоциируется с воплощением подлинного демократического народовластия и постоянно пользуется презумпцией невиновности, – Соединенными Штатами Америки. Спланировав и совершив столь ужасную по своей сути, преследуемым целям и губительным последствиям акцию, как показательную атомную бомбардировку японских городов, правительство этой страны недвусмысленно дало понять всей мировой общественности, что в дальнейшем при проведении своей имперско-экспансионистской политики и отстаивании национальных интересов, не имеющих ни границ, ни сколь бы то ни было разумных пределов, оно будет полагаться исключительно на собственное военное превосходство и угрозу применения военной силы как основной аргумент своей «дипломатии», ведь целью операции «Толстяк и малышка» были не японские военные преступники, но гражданское население, которое не несло и не могло нести решительно никакой ответственности за события декабря 1941 г. близ Гавайских островов.

Дальнейший политический курс, проводимый США, недвусмысленно свидетельствует об их верности апробированным методам и средствам влияния на международное сообщество, однако уже под совершенно иным обоснованием, роль которого играет в наше время международный терроризм.

Основываясь на изложенном выше, на наш взгляд, имеются все основания для начала проведения в обозримом исторического, политологического и правового сравнения национал-социалистической Германии отнюдь не с Советским Союзом, чему и без того посвящено более чем достаточное количество научных исследований, но с идеологией и практикой, проводимой США, которая, что достаточно непривычно для обывателя, фактически обладает не меньшим набором идентифицирующих признаков и результатов, поразительно схожих как по своим деструктивным масштабам, так и в античеловеческой преступной сущности. Это и расистское законодательство (в подлинном смысле этого понятия), и государственный геноцид национальных меньшинств, завершившийся почти полной ликвидацией североамериканских индейцев как самобытного и неповторимого этноса, у которого, как и у германских и европейских евреев, абсолютно столько же прав на жизнь и достойное существование, и создание системы этнополитических концентрационных лагерей с помещением туда всех американцев, имевших хотя бы частичное японское происхождение, коих, подобно евреям и коммунистам при Гитлере, американские власти лишали прав на юридическую помощь и судебную справедливость…

Все это имело место и продолжает происходить в современном мире, невзирая на общепринятое (термин, особо уважаемый новыми «хозяевами» планеты хотя бы за то, что под ним они склонны подразумевать исключительно самих себя и никого более) осуждение развязывания и ведения агрессивных войн под любыми предлогами: идеологическими, геополитическими, захватническо-реваншистскими, как это свойственно нацизму, либо экспансионистскими, этнополитическими и монополистическими, что присуще его заокеанскому брату, с успехом реализующему собственные устремления по обретению мирового господства под предлогами борьбы с диктаторскими режимами и «освобождением» от них якобы бедствующего угнетенного и бесправного населения, ликвидации очагов международного терроризма, оказания экономической помощи, приводящей впоследствии в полную зависимость от своего «благодетеля», наконец, восстановления национальных демократий (или точнее, насильственного их внедрения), естественно, соответствующим образом ориентированных. Да и список стран, не понаслышке познавших всю прелесть американского присутствия, уже достаточно солиден: Куба, Гаити, Панама, Никарагуа, Судан, Сьерра-Леоне, Вьетнам, Тайвань, Афганистан, Филиппины, Япония, Сербия, Ирак… Все это порождает закономерный вопрос, звучащий с нотами нервозности и неуверенности: кто будет следующим в очереди на получение демократического «счастья»?

Перечень черт, присущих германскому нацизму во всем его безумии и американизму (панамериканизму) с его непомерными притязаниями на роль вселенского приказчика и намерениями сколотить новый, уже панамериканский рейх, не ограничивается вышеприведенными. Однако эта сложная и вместе с тем актуальная и интересная проблематика не входит в число основных вопросов настоящей работы и, принимая во внимание отсутствие монографий, прямо посвященных его научному рассмотрению, хочется верить, что она все еще ждет своего объективного и непредвзятого исследователя.

   Все приведенные соображения призваны наглядно продемонстрировать ту, поистине, незначительную роль, которая отведена Нюрнбергскому и Токийскому процессам и принятым на них решениям в системе источников национальных правовых систем и международного права, в целом, привлечь внимание национальных и международных надправительственных организаций и многочисленной армии правозащитников к грубому и циничному попранию Соединенными Штатами ценности мирного межгосударственного сосуществования и твердого запрета на подготовку и ведение агрессивных войн, а равно и иных вооруженных акций под явно надуманными предлогами. Существующее положение вещей напрямую будет способствовать дальнейшему неуклонному росту международного терроризма, как в количественном, так и в качественном отношениях, который приобретает все более антиамериканскую окраску, и дальнейшему усилению антиамериканских настроений, как в России, так и в других государствах.

Возвращаясь к германскому национал-социализму, поставим перед собой вопрос: каким методологическим инструментарием следует пользоваться в изучении его правовой системы?

И опять перед нами нет однозначного ответа. Ясно лишь одно: отказываться от применения какого-либо метода научного познания не следует, так как это, несомненно, обеднит полученные результаты и исказит реально существовавшую действительность. Однако, основным должен стать историко-правовой метод, так как лишь совокупность исторического и правового подходов может подчеркнуть реальную опасность повторения событий в Германии в 1933-1945 гг. в современном мире, в то время как умаление роли историко-правового подхода чревато, в первую очередь, тем, что можно с легкостью упустить из виду, в какой степени нацистское право стало являться неотъемлемой частью гораздо более глобальных процессов, не ограничивавшихся по своему распространению лишь Германией или Европой.   

В то же время рассмотренный выше вопрос дает жизнь еще одной проблеме, которая не должна оставаться без внимания. Она состоит в чрезмерной академизации научного исследования нацизма, в том числе и его законодательства. Непосредственно она выражается в сосредоточении научных поисков лишь на анализе нормотворческой и правоприменительной деятельности партийно-государственных органов Германии и лично А. Гитлера. Однако не следует забывать и о самой природе права, которое, прежде всего, предстает как сложное многогранное социально-нормативное явление; в свою очередь, правоведение принадлежит к наукам, имеющим центральным объектом изучения собственно человека, его жизнедеятельность и взаимоотношения в обществе. Иными словами, праву всегда присуща ярко выраженная социальная, публичная окраска. Следовательно, представляется совершенно необходимым четкое установление реального воплощения каждого акта гитлеровского законотворчества в объективную действительность и выявление его роли в повседневной жизни людей.

Национал-социалистический режим кардинально изменил назначение генеральную функцию права. Являясь инструментом политической и идеологической борьбы против политических оппонентов и «природных врагов» - «евреев и коммунистов», гитлеровский закон стал формальным обоснованием проводимого нацистами и невиданного по масштабам и жестокости геноцида, создания разветвленной системы концентрационных лагерей, массовым казням, попрания базовых прав и свобод человека. Согласимся в этой связи с Д. Михманом в том, что исследователю-германисту свойственно на определенных стадиях своей работы совершать «побег» от научного объяснения и описания грандиозной трагедии и  ужасов скрупулезно рассчитанного и спланированного государственного геноцида (17).

Наряду с чрезвычайностью и субъективностью, идентифицирующей чертой третьеимперского законодательства является антисемитизм, которому в настоящей работе уделяется значительное внимание. Однако, говоря о реализуемых нацистами широкомасштабных антиеврейских акциях, и акцентируя свое внимание на юдофобии как важнейшей составной части национал-социалистической идеологии, мы соприкасаемся с еще одной чрезвычайно сложной и деликатной проблемой, которая существует, пусть и в скрытой форме, зачастую переходящей из плоскости научного объяснения на уровень бытовых рассуждений – это особая жертвенность еврейского народа в борьбе с «коричневой чумой».

Обозначенный вопрос в высшей степени актуален, из-за чего уровень его дискуссионности остается стабильно высоким. Признаем (и это очевидно), что среди прочих народов евреи были особо отмечены нацизмом как вредоносные и нежелательные элементы, но наряду с этим вполне справедливым будет отметить, что, как, собственно, евреи, так и многие другие народы, хладнокровно и безапелляционно приговоренные Гитлером к полной ликвидации и участвовавшие в войне, сполна испытали на себе все «прелести»  грядущего нового миропорядка». Среди них русские, украинцы, белорусы, поляки, чехи, цыгане, югославы, французы…(18).

 По нашему глубокому убеждению, подобная постановка вопроса совершенно некорректна, ибо говорить об особой жертвенности какого-либо одного народа, – значит, по сути, признавать, что потери СССР, Польши, Чехословакии и даже самой Германии, напрасны, даже в чем-то мизерны и незначительны, а горе всех матерей, потерявших своих детей и мужей на полях сражений или в лагерях, несоизмеримо с горем одного лишь еврейского народа. К тому же, вычленение лишь одного «еврейского вопроса» совершенно ненаучно, ибо в этом случае нужно будет признать объективное существование «русского», «славянского», «цыганского» (19), «польского» и многих других вопросов.

Конечно, рассматриваемый вопрос не следует причислять к правовым. Однако мы уверены в том, что успешный поиск его решения во многом предопределит правильное понимание не только духа гитлеровского права, но и всей национал-социалистической идеологии.

Таким образом, мы полностью разделяем точку зрения И. Ильина и также отказываемся излагать основные вопросы настоящего, без того не слишком объемного, исследования исключительно через призму лишения германских евреев их публичных прав, депортации из страны и выпадов некоторых психически неуравновешенных людей, стоявших у руля нацистского рейха. Вместе с тем, выделение антисемитизма в качестве одной из основных черт, присущих гитлеровскому законодательству (идеологию мы постараемся обойти стороной, ибо, несмотря на то обстоятельство, что антиславянизм не получил в нацистском праве воплощения в виде конкретных нормативных актов, практика, проводимая НСДАП в годы войны на оккупированных территориях нашей страны, привела к поистине чудовищному геноциду и вылилась в национальную трагедию народов СССР), мы считаем совершенно обоснованной.  

Разумеется, перечень дискуссионных вопросов, порожденных режимом «белокурых бестий», далеко не полон; некоторые из них будут рассматриваться по мере освещения основных вопросов настоящей работы; другие будут находить свое решение  на страницах отечественных и зарубежных германистов. Что касается остальных, имеющих научное значение, проблем, то следует признать, что до настоящего времени научно обоснованные и четкие ответы не найдены, а это обстоятельство только увеличивает притягательность поставленной темы.


Источник информации:
Информационное письмо ( )

Информация обновлена:25.03.2005


Сопутствующие материалы:
  | Персоны 
 

Если Вы не видите полного текста или ссылки на полный текст документа, значит в каталоге есть только библиографическое описание.

Copyright 2002-2006 © Дирекция портала "Юридическая Россия" наверх
Редакция портала: info@law.edu.ru
Участие в портале и более общие вопросы: reception@law.edu.ru
Сообщения о неполадках и ошибках: system@law.edu.ru